- На старые полдоллара? - воскликнул японец. - Они давно ушли в прошлое! Ну какой может быть из них певец! Чепуха! Очень уж маленький будет певец, какой-нибудь французский шансонье, не больше! Ну ладно, берите зяблика.

- То лису, то зяблика! Я - любитель канареечного пения. Ладно, дам доллар за грандиозного певца.

- Как хотите, сэр, - равнодушно прикрывая глазки, ответил японец. - Тогда он будет петь всего год и скончается. Скончается от огорчения, что за него дали полцены.

- Ах, дорогой господин! - вмешалась Лиззи. - Я всегда наслаждаюсь пением этого кенара. Не отдавай кенара, японец, а то мне станет тоскливо.

Тут господин Тоорстейн как будто впервые заметил Лиззи. Он подскочил к ней, шаркнул ножкой и сказал:

- Ах, мадам, во сколько вы цените певца?

- Три доллара! - твёрдо сказала мадам Лиззи.

- При условии, при условии, - галантно трещал господин, - что вы лично будете иногда заходить, чтобы послушать грандиозного певца. Я люблю, когда красоту птичьего пения со мной разделяет настоящий любитель и знаток.

- По утрам заходить или по вечерам? - кокетливо смеялась Лиззи.

- Ах-ах! - смеялся господин Тоорстейн. - В любое время года.

Господин Тоорстейн расплатился, сунул кенара под меховую шапку и вышел на мороз.

- Я уговорю этого мехового болвана купить у нас лису,- сказала Лиззи. - Мне только нужна свобода действий. Слышишь, японец? Дай мне свободу.

Японец поморщился, понюхал варево, которое вскипало на печке, и сказал:

— Бери!

Глава 12

Шамайка

Джим бродил по свалкам и помойкам, собирал обломки деревянных ящиков да и сваливал их на тележку. Голубой бесснежный мороз покрывал инеем заборы и подворотни.

На задах скобяного склада Джим заметил у стены сарая неровно приколоченную доску и затеял её оторвать на дрова. Приотодрал немного, заглянул в щёлочку и вначале увидел только пар, густой и морозный, который валил откуда-то снизу, а из пара раздавался заунывный нечеловеческий храп.